На наши помидоры! И это послужило мне сигналом. Я вдруг совершенно отчетливо понял, что если мгновенно не испарюсь, то буду первым негром в нашем поселке, которому надерут уши за потоптанные помидоры. Дядя Витя не расист, наоборот, он всех пивом угощает, но если он меня догонит — выдерет без размышлений.

Первым быть, конечно, приятно, но я уже убегал вслед за Витькой. И папа тоже не расист, но...
Бах! — раздался еще один выстрел. Это отец снова промахнулся. Бен Джонсон так не прыгал, как я запрыгнул за угол дома. Даже когда Бен прыгал с допингом!
За углом стоял Витька, в трусах и со страшной коричневой рожей, и трясся не то от холода, не то от страха. Увидев меня, он попятился:
— Что это?! Кто? Ты?!
— Я тебя убью, — прошептал я брату. — С ! твоими книжками! Читатель фигов!
И в этот момент рядом раздалось:

В ночи блистала соловейка,
Сверкали очи у котов...
Я не развенчана! Развинчена...
На триста страстных голосов…

Только спустя некоторое время до меня дошло, что это Мария, студентка филологического факультета, читает свои стихи. Ну, думаю, напугала. Сумела. Молодец! Сейчас ты у меня тоже вздрогнешь. И это не потому, что я какой-нибудь кровожадный, это
оттого, что во дворе папа бегает с ружьем, того и гляди за угол заглянет. Так что терять мне было нечего, и я пошел. Прямо мимо забора, по освещенному неверным лунным светом пространству. Стихи прекратились... А сзади мне в спину Витька дышит и спотыкается. Из-за забора голосом Марии спрашивают:
— Господи... Это что?
А я тогда обнаглел, от холода или от страха, и нахально отвечаю:
— Аура... дяди Тома, — ну, так как я негр. И побрел дальше с трясущимся Витькой за спиной.
А там, за забором, уже громко икают. Только воды поблизости нет. За водой нужно в дом бежать. Так что обошлось без уточняющих вопросов.
Проскользнули мы в дом, я чулок быстро с головы содрал и сразу хотел дать Витьке в морду.
— Потом, — шепчет Витька. — Разберемся потом. Сам подумай, как это, когда все во дворе, а нас нет?! Заподозрят, вычислят, убьют. За одни только помидоры казнят...
В общем, Витька прав. Переоделись мы быстренько в свою одежду — и на улицу. Витька грим, конечно, с лица стер, так что не подкопаешься...

А во дворе трагедия! Дядя Витя слез со штакетника и никак не может объяснить, зачем он на него взгромоздился. Рубашка у дяди Вити на животе расстегнулась, волосы на голове приподнялись и вокруг лысины почетным караулом стоят, руки дрожат, но обломок палки не выпускают. Папа, выставив ружье, как в плохих детективах, нервно кидается на каждый шорох, того и гляди пристрелит замотанную в одеяло Сашку, которая перемещается у него за спиной. Ну, думаю, нужно срочно разряжать атмосферу, а то папа разрядит ружье в какого-нибудь подвыпившего прохожего.
— А вдруг показалось? — спрашиваю невинным голосом.
— Да, — вставил Витька. — Вдруг?
— Негры! — наконец прорвало дядю Витю. — Тут стояло! И тут! Карлик и мавпа*! Он ткнул в землю обломком палки, где на самом деле никогда ничего не стояло. Если бы мы с Витькой тут «стояло», мы бы сейчас бездыханные и некрасивые тут «лежало», расплющенные боцманской дубиной.
— Не знаю, что там стояло, — папа как-то странно поглядел на дядю Витю, — а я лично видел цыганку с цыганенком. Тогда я выбил окно и спросил, что им надо. А они игнорировали...
Дядя Витя с трудом выдержал многозначительный папин взгляд и неожиданно взорвался: — Да! Да! Может, когда-то в Сингапуре. Ну и что? Был я знаком с одною, як вы кажэтэ, цыганкою! Тилькы вона була не цыганка, а мулатка.
Тут нам с Витькой как-то стало неуютно — мулатка из Сингапура!
— Так шо вона по-твоему сюды прыйыха-ла? — спросил дядя Витя у всех.
Все пожали плечами, один только папа продолжал качать пальцем перед носом дядя Вити, что, должно быть, обозначало: знаем-знаем мы вашу военно-морскую выправку и как вас любят женщины...
— Да ты, Паша, сказывся, — схватился за голову дядя Витя, — колы цэ було. Ну и шо, як що мэнэ заставлять платыть алименты, я буду, Паша, я нэ такый... Я заплачу, Паша, но тилькы николы, Паша, я нэ буду довбасыты свою сар-дынку гилякою по маковци!

Волосы на голове у дядя Вити окончательно вздыбились, и он перешел на украинский язык.
А потом стало тихо. И в этой тишине было слышно, как где-то далеко прогремел по рельсам поезд. На реке Самарке взвыла сирена — швартовался теплоходик. И дядя Витя грустно так сказал:
— Як бы прыйыхала... Тилькы так нэ бувае, Паша. — И, вздохнув, вытер тыльной стороной ладони пот со лба. И мне сразу стало ясно, что на какую-то миллионную долю секунды дядя Витя засомневался... Ему вдруг представилось, что, может быть, действительно та самая мулатка... сардинка... Но так не бывает. И дяде Вите стало очень печально. Потому что здесь, у нас в стране, у дяди Вити почему-то не было семьи. И может, из-за той мулатки, которую он не смог позабыть... Вот что мы с Витькой наделали — влезли в душу хорошему человеку. Знать бы, так перекрасились бы в китайцев... Наверно, китайские наши лица не вызвали бы травмы в душе боцмана. Если, конечно, он не...
— Труп! — вдруг прошептала Сашка, прячась за папину спину.

карандаш