Вчера вечером задержался у телевизора - шел «Хрусталев, машину!» Алексея Германа... Такой себе фильм, страшненький. О страхе. Мерзости. О жизни, какой она бывает. Настолько всё у Германа выпукло, что кажется фантастической страшилкой.

Мы с мамой пошли за травой. По обочинам дорог крестьянам разрешалось жать траву для своего частного хозяйства. И за этим занятием нас застал какой-то дядька. Кажется он был колхозным бригадиром, или еще каким-то мелким начальником. Он так гаркнул на маму, что та бросилась бежать. А меня забыла. Я заорал и бросился вдогонку. Узкая глинистая тропа на которой развернулись эти душераздирающие события пересекала невысокий холмик. Но недавно прошел дождь. Глина осклизла. Я карабкался на холм и соскальзывал и опять карабкался. И так до бесконечности, как мне казалось... Пока не вернулась за мной, опомнившаяся мама.

Вот такой страх...

Удивительно, как некоторые события врезаются в память. Тогда мне было лет пять, или что-то около этого. И это одно из первых моих воспоминаний...

Еще удивительнее, как потом такие события, эти мизерные клочки жизни, казалось бы давно забытые, вдруг поднимаются из подсознания, чтобы стать частью повести или рассказа, который, на первый взгляд, не имеет ни малейшего отношения к случившемуся...

Фрагмент повести «Лит». Говорят она фантастическая, но мне так не кажется. И все же:

...«Так думая, я взбирался на холм. Внутри меня Рыжебородый спорил с Эли. Эли отговаривал меня – Рыжебородый скалился… И почему это Рыжебородый сейчас сильнее Эли во мне? Тут я поскользнулся и упал. И больно ударился лбом о землю. В шерсть набилась глина и чуфы больше не задирали дорогу, а скользили.

Некоторое время, передыхая, я лежал на земле и думал о том, что у настоящего мужчины голова усеяна шишками. Это знает всякий. И я вспомнил, как был маленьким. Как шел от реки. Вот так же вверх. Мама стояла выше на берегу и звала. А я плакал и полз к ней. Плакал от досады, на дорогу, на себя, на маму. Тогда дорога также была мокра. И я также соскальзывал и пятился, и скатывался вниз на берег реки. И вновь полз. Потому, что мама звала. А я был тогда почти весь ею. А она мною. И казалось самым страшным разделить эти части – на нас. Я тогда еще не знал, что это невозможно… И этот страх потерять её во мне – гнал меня. Я полз, пока с размаха не ткнулся головой в её колени. Пока я больно не ткнулся лбом в её колени. Пока я едва не расшиб себе лоб о её колени. Но эта боль смешалась во мне с чувством покоя. Потому, что я достиг. Смог. Вот отсюда на голове появляются первые шишки у мужчин. И только потом уже – от дороги. Вот почему появляется спокойствие внутри человека, когда он достигает цели.

Я встал на четвереньки. Я ухватился одной рукой за ствол орешника у самого его основания, другой рукой за другой ствол и, чувствуя, как больно сейчас орешнику оттого что я гну и ломаю его, и от этого чувствуя боль в себе, все же пополз вверх. Пополз, стряхивая на себя задержавшийся в листьях кустарника дождь.»...

карандаш
^ Наверх