Перепост отсюда: http://magazines.russ.ru/ural/2009/10/kr12.html
«Недавно из мира живых оказался вычеркнут поэт Омега (М). Точнее сказать, вырезан: колесами поезда.
Поэту Омеге было около пятидесяти лет. Почти все это время он нигде не работал за зарплату, имея системный психиатрический диагноз, но, следом за Иосифом Бродским, считал: “Я работал — я писал стихи!” При этом литературного и никакого другого образования не имел и не желал получить, убежденный в своем таланте.
Что еще делал Омега в мире людей? Жил на иждивении престарелых родителей и жены. За счет спонсорских средств издал один сборничек стихов в мягкой обложке. Дал жизнь детям (вместе с риском обнаружить у себя папин диагноз). Был по суду признан недееспособным — не мог отвечать по закону, если бы в приступе болезни кого-то убил или покалечил. Родных за хлопоты благодарил бесконечными моральными травмами из-за попыток декоративных самоубийств. К немногим своим друзьям относился неровно, сообразно ходу заболевания. Чаще причинял тем, кто хорошо к нему относился, боль и переживания. Короче говоря — за всю жизнь не сделал никому ничего доброго. Если не придавать сакрального значения поэтическому творчеству.
Единственной заслугой Омеги можно считать создание в перестроечные годы некоего подобия Ликея, где молодые авторы должны были проходить литературную шлифовку, а более зрелые, на взгляд Омеги, — творчески общаться, отдыхая душой. Но Ликей недолго просуществовал. К счастью для юных учеников. Чему молодые авторы могли научиться у неграмотного, амбициозного, неизлечимо больного и потому видевшего мир и литературу искаженно учителя? Услышав, допустим, по радио «попсовую» песенку, Омега презрительно кривился: «Я таких песенок могу за час десяток написать левой ногой!». Врал, естественно. Не мог он написать ни одной такой песенки, ни ногой, ни рукой, ни ценой неимоверного напряжения всех ресурсов организма. Ибо у Омеги и автора какой-либо «Ксюши-Нюши» диаметрально разные задачи и цели. Там, где текстовик думает о развлечении своего многоликого слушателя, не шибко образованного, но заслуживающего глотка радости и минутки веселья, Омега заботится лишь о переваливании на плечи своего потенциального читателя собственной боли. Каковой при его диагнозе никогда не избыть. Все стихи Омеги носили отпечаток мрачного, искривленного и невероятного эксцентричного сознания, душевного нездоровья и вольного обращения со словом.»
