Организм сопротивляется... Включил здесь телек на «КУЛЬТУРЕ» и попал в середину документального фильма про Астафьева. На вопрос журналистки про то что дескать повести у вас длинные, а жизнь и быт вас не отвлекает от написания? Не мешает писать?
Астафьев и говорит: - Мешает, конечно. Прервешься, а потом организм сопротивляется... Не хочет опять писать. Это же такая тяжесть. Опять включаться, не хочет организм.
А потом посмотрел на журналистку и говорит: - Ну, это как прервать секс, а потом продолжить. Это вам понятнее.

У меня есть такая повесть «ЛИТ». Половину написал на одном дыхании, а потом произошло и случилось что-то и меня совсем вышибли из-за стола. Пришлось
заниматься совсем другими делами. Через неделю освободился, уселся за комп и... и начинается: если раньше три-четыре страницы в день, если раньше все легко, все без усилия, мысли и слова выпрыгивали сами непонятно откуда, то теперь в лучшем случае абзац, да и тот корявенький и нужен ли он вообще, не знаешь. Пытка.

Смотришь в окно - там снег, или дождь и опять на экран смотришь. Елозишь по одному и тому же месту курсором, поправляешь текст, переставляешь слова и они тебе все не нравятся и ты себе сам не нравишься, и с ужасом чувствуешь что не можешь ничего. Всё! Ни одной метафоры свежей. Слова чужие. Героев не узнаешь. Бред. И то что ты написал до этого, кажется написанным кем-то другим. Не тобой. Кем-то умелым и ловким, но не тобой.

Вот так посидишь тупо пялясь в экран компа пару дней и начинает казаться, что ты навсегда разучился писать, что никогда уже не напишешь ни одного связной мысли или образа. И от этого тебе страшно. Так действительно страшно, что... В общем, тянется это и тянется. Но если преодолевая сопротивление не желающего страдать организма, как какой-нибудь мазохист, возвращаться и продолжать думать и думать об оставленной повести или пьесе, то однажды, вдруг, когда не ждешь, что-то включается и неожиданно возвращается возможность и умение писать легко и быстро. И все тебе опять любезно. И ты любишь всех. И снег за окном и персонажей и во всем опять находится смысл и образ и свое значение...

Но всё равно, на том месте в повести, где ты прерывался остается шрам. Незаметный для читателя, но я их вижу. Редкий материал без шрама.

Добавить комментарий


карандаш
^ Наверх