И тут за тополями, куда ушел Леопольдович, раздалось: ти-и-и... ти-и-и-и... ти-тах-ах-бах!!! - и просто: р-р-р! Подул ветер. Полетели кубарем листья. И на поле выехал самолет.

Колька зажмурился. Он знал, что кое-где летают еще такие модели, но чтоб самому лететь на этом сооружении! И оно ведь взлетит, нарочно взлетит, как все в нашей жизни назло случается, но как оно будет приземляться?! А это самое главное в самолете, хоть вы все тут тресните, переубеждая! «Кукурузник! Ан-2! И зачем только Петрович уговорил двоечника лететь?»

Колька поглядел на торжествующего Петровича - он сдержал слово, - на счастливую Кэт - она летит! - и старательно придал лицу радостное выражение, чтобы не портить общего впечатления.

С грохотом распахнулась тонюсенькая дверца, и на землю упала железная лесенка.
- Прошу, занимайте места, - в проеме стоял Леопольдович.
«Уговорился, тихоход, - глупо улыбался Колька, - пошел на поводу. Куда? К катастрофе?»

Кэт, конечно, первой побежала занимать место, а Колька - последним. Колька не был трусом, иначе он бы просто удрал, а не поплелся бы вслед за всеми.

Потом Леопольдович закрывал дверцу. С первого раза она не захлопнулась, хотя от удара самолет заскрипел и закачался.
- Тьфу ты, скороварка! - печально выругался Леопольдович и так двинул дверцей, что Колька понял: самый большой праздник в его жизни случится, если его нога когда-нибудь еще коснется земли. Словно ему и без этого «кукурузника» праздников было мало. К тому же в салоне, в хвосте, стояла ржавая бочка и противно дребезжала. И от этого звука внутри самого Кольки все тряслось и звенело.

Леопольдович вышел из своей пилотской кабины и произнес:
- Уважаемые пассажиры! Наш полет будет проходить на высоте двести метров! Со средней скоростью триста километров. Прошу всех держаться!

Колька хотел добавить - «мужественно», но в горле пересохло. Вот когда не помешал бы лимонад.

Леопольдович неопределенно хмыкнул и исчез в кабине. А Кольке показалось, что хмыкнул он со значением: ага, мол, попались, субчики, сейчас я вас всех быстренько укокошу!

Тут всех затрясло, самолет поскакал по полю и наконец полетел.

Из всего полета Кольке запомнилось только то, как гнусно дребезжала бочка. Как самолет все время куда-то падал и как визжала счастливая Кэт. Наверно, она думала, что это такой пАдательный аттракцион, специально для нее изобретенный летчиком. А Колька сосредоточенно молчал и только один раз не сдержался - когда увидел высунувшуюся из кабины летчика усатую физиономию Леопольдовича.
- Друзья! Полет протекает хорошо. Температура воздуха за бортом - двадцать шесть градусов выше...
- Вы на дорогу будете смотреть когда-нибудь или как? - жалобно возмутился Колька.
- Действительно, ты нас угробишь, Леня, со своими объявами... - прошептал уже достаточно побелевший Петрович.

Леопольдович пожал плечами:
- Хм, ты же сам просил, как в «боинге»...

А Кэт спросила:
- А шасси вы уже откинули?
- Откинули, - бодро подтвердил Леопольдович и скрылся в кабине.
- Ура! - обрадовалась Кэт. - Ты слышал, Колька? А еще хвастался. У нас тоже колеса отвалились.
- Господи, лишь бы ничего больше не отвалилось, - прошептал Петрович.

Но Кэт не успокаивалась и, пока Колька судорожно вжимался в фанерную стенку «лайнера», расспрашивала Петровича, что еще должно отпасть. Эти разговоры приводили Кольку в состояние тихого ужаса. А Петрович, тот вообще никак не мог понять, почему что-то должно отпадать, и зеленел, зеленел прямо на глазах. И смотрел на Кэт, умоляя о пощаде. Конечно, он же не мог знать, как хвастался Колька во дворе своим героическим полетом в Крым. Во время которого отпала масса деталей и частей. И хорошо, что не знал, а то ему уже давно сделалось бы дурно.

Но все кончается. Наконец-то самолет затрясся, запрыгав по лугу навстречу черепичным крышам дачного поселка. Леопольдович вышел в салон и открыл дверь.

Первым по металлической лесенке скатился Колька. И рухнул прямо в траву. Как футболист, которого снесли в чужой штрафной. Колька лежал, уткнувшись носом в траву, и дышал полной грудью. Кто сказал, что счастье - это нечто неопределенное? Живешь - уже счастье!

Молча вылез зеленый, как трава, на которой лежал Колька, Петрович. Он задыхался, но улыбался.

Одна только Кэт все никак не хотела покидать самолет. Тогда Леопольдович полез в карман и подарил ей пилотскую эмблему.
- Вот каких пассажиров я люблю! - сказал он.
- Спасибо, Леня, - прошептал Петрович. - Все было замечательно, как в «боинге».
- Дышите глубоко, - посоветовал на прощание Леопольдович и улетел.

Кэт долго смотрела вслед самолету, а потом сказала Кольке:
- Одного не представляю... Как можно до самого Симферополя терпеть эту противную бочку?
- Я потом тебе объясню, - сказал Колька, поднимаясь с травы.

А Петрович, к которому наконец вернулся нормальный цвет лица, вздохнул:
- Ну всё, вам туда. Там ваш лагерь.
- Мы знаем, - кивнула Кэт.
- Колька, можно тебя... - отозвал Кольку в сторону Петрович. - Я все хотел спросить... У твоей подружки это вот, с операцией, серьезно?
- Еще как, - потупился Колька. - Она рассказывала, когда весной она с мамой ходила в поликлинику, так там сразу хотели вырезать. Или выжечь. Представляете? - Колька поморщился. - Такую бородавку никакой ниткой не возьмешь. Я уже пробовал. На ноге, на большом пальце. Только выжечь.
- Да-а... это конечно... это очень, - закивал Петрович и достал стеклянную трубочку, в которой носят таблетки. Раскупорил и положил таблетку под язык.
- Вам что, плохо? - забеспокоился Колька.
- А-а, чепуха, сердце прихватывает, - махнул небрежно рукой Петрович, - сейчас отпустит. Ну ладно, дуйте в лагерь. Там вас уже, наверно, ищут. А я сейчас переоденусь и приду сдаваться.
- Да, приходите, пожалуйста. А то нам не поверят, - сказал Колька.

Ребята пошли, а Петрович грузно прислонился к штакетнику. Синий штакетник тянулся вдоль дороги. Где-то дальше в нем были ворота, в которых стоял дежурный и у всех спрашивал пароль.
- Тридцать два волнистых негодяя! - тихонько напевала Кэт и в такт подрыгивала ногами.
- Если Витька тебя еще раз назовет ламбадой, я даже пальцем не пошевелю, - сказал Колька, выходя их грустной задумчивости.
- Можно подумать, Тимохин - бездна вкуса, - оборвала песню Кэт. - Да если хочешь знать, Коленька, если он хоть раз еще меня обзовет, я на него так закричу. Ты еще не слышал Я когда голос развивала, подальше уходила на пустырь. Стою и развиваю. Сначала кошки - шурх из мусорных баков. А там еще какой-то, бутылки собирал, уже почти полную авоську насобирал... Я как закричу, на октаву выше, у него авоська - брямс об асфальт. Он - за голову. В окнах свет - щелк! щелк! А в больнице? Медсестре нашатырь приносили нюхать. А Тимохин? Что Тимохин... Он вообще без слуха.
- Хорошо. А то с ним судороги будут. Слушай, а ты не пробовала привязать к бородавке таракана? Черной ниткой? И лежать, чтобы палец был на север? А про себя три раза проговорить: «Чтоб ты погибла вместе с этим жуком!» Говорят, помогает...
- Чтоб ты сдохла вместе с этим жуком.
- Погибла...
- А я как сказала?
- Сдохла.
- А почему на север?
- Почему, почему... На юг - от ожога, на запад - от бессонницы.
- Да-а...
- Хотя, если кто храпит, к примеру, есть лучшее средство. Нужно в ухо дуть. Пока не перестанет. Очень хорошее средство, говорят...
- И не дуть. У меня брат храпел, когда в отпуск из армии приходил.
- Женька, что ли?
- Ну да. Так он мне сказал: «Буду храпеть, скажи: Старшина Пилипенко!»
- Ну и?..
- Железно!

Солнце цеплялось за верхушки сосен. Ребята плелись по дороге к лагерю, загребая ногами пыль. Тихий вечер опускался на землю...

Добавить комментарий


карандаш
^ Наверх